Интервью журналу «Люди как они есть»

Пять лет назад известный узбекский поэт и переводчик, председатель оппозиционной партии «Эрк», соперник Ислама Каримова на президентских выборах 1991 года Мухаммад Салих, скрываясь от преследования, вынужден был бежать в Турцию. С тех пор лидер узбекской оппозиции ни разу не пересекал границ бывшего СССР и только в конце апреля  впервые приехал в Москву. Его интервью в нашем журнале — первое, которое он дал российской прессе за годы своей политической эмиграции.

— Мухаммад, в конце 80-х годов творческая интеллигенция массово потянулась в политику, но немногие задержались в нем надолго, и в России, и в других постсоветских государствах. Вы же до сих пор остаетесь активнмм политиком, лидером партии, стали даже политическим эмигрантом. Не жалеете что ради этого оставили поэзию?

— Я никогда к этому не стремился. Действительно, долгие годы писал стихи, выпускал книги… Тогда мне казалось, что написано очень много. А сейчас посмотрел — всего около десяти тысяч строк, не так много, оказывается. Почему занялся политикой? Не я так решил, решила ситуация в стране. А я всегда был аполитичным по натуре. Просто выступал против тех, кто делает политику сегодня. Это люди той генерации, которая правила нами семьдесять с лишным лет. Они строили тюрьмы, но сами никогда не пробовали там посидеть. Они работают президентами или кем-то ещё так же, как работали бы чиновниками в любой конторе. Я уверен, что им на смену придет другая генерация. Скажем так, относительнмх идеалистов.

— Но сейчас вроде бы спрос на прагматиков, «трезвых политиков».

— Да, многие даже хвастаются: мы такие прагматики, такие реалисты… Но я уверен, что прагматики не спасут сегодня. Может быть, и идеалисты не спасут, однако с ними должно прийти в политику нравственное начало. Если его нет, любое дело неизбежно, рано или поздно, закончится крахом.

— Так вы пошли в политику, желая привести в неё это самое нравственное начало?

— Нет, тогда мы не думали об этом. В 1988 году мы просто поняли, что наш долг, долг патриотов, — создать движение, которое обьединит социальный потенциал, энергию народа. Так родилось народное движение «Бирлик». В переводе с узбекского — «Единство», слово тогда очень модное. Хотя ещё в десятые годы нашего века в Узбекистане была национальная буржуазная партия с таким названием. Даже не партия, а скорее ее прообраз, кружок…

Наше движение создавали самые известные в республике литераторы, я написал первую программу «Бирлика». Мы сознательно решили опираться на авторитетет писателей, которые тогда много говорили о национальных проблемах, об экологии,об умирающeм Арале, о демократии, о гибельном культе хлопка и так далее. Это имело большой отклик в народе. Мы мечтали о том, что, когда наше движение окрепнет, станет массовым и сильным, мы уйдём, передав дело политикам и учёным. Поэты и писатели — народ эмоциональный, думали мы, зачем нам политика всерьёз?

Потом в движении произошёл раскол, началась клановая борьба и я из него ушёл.

— А до этого вам приходилось уходить, например из КПСС?

— Нет, я никогда не был в КПСС. Хотя, трижды меня туда хотели принять. Первый раз во время службы в армии, в 1968 году, в Чехословакии. Я был в оккупационных войсках, когда подавили «пражскую весну», — наша часть из Венгрии вошла в Братиславу. Потом меня звали в КПСС во время учебы в университете, а третий раз — в 88-м, когда меня избрали одним из секретарей Союза писателей Узбекистана. Сам Рафик Нишанович Нишанов, тогдашний первый секретарь компартии республики, вызвал к себе, уговаривал. Даже грозили «убрать» из секретарей Союза писателей. Каждый раз я отказывался. Я никогда не жил коммунистическими идеями, в них не верил, тем более  что большевики уничтожили моих предков.

— Как «врагов народа»?

— Моего деда расстреляли в 1928 году. Он был беком, ему принадлежало западное бекство Хорезма. В 24-м у семьи все отобрали — дом, земли, имущество, потом деда убили. Он молодой  ещё был, тридцать четыре года. А моему отцу (он родился в 1918-м) запретили посещать школу как сыну врага, так и остался он с двумя классами образования. Когда началась Отечественная война, отец писал заявления с просьбой отправить его на фронт, но ему отказывали, считали, что сразу перебежит к немцам. Только в 42-м он добился своего, ушёл воевать. Кстати,отец рассказывал, что к немцам в легионеры перешли как раз те, кто когда-то раскулачивали нашу семью. А отец  войну прoшёл, был несколько раз ранен. После войны его, несмотря на «двухклассное» образование, назначили директором  сельской школы, он очень красиво, каллиграфически писал и хорошо рисовал. Отец и стихи писал, поэзия у нас в роду.

— А политика — не наследственнa?

— Когда мы создали «Бирлик», отец был ещё жив. Он сказал: «Наш предок в шестом колене, в 18-м веке, был оппозиционером. Хан Хорезма отрубил ему голову, а семью выслал в Бухару. Семнадцать лет они скитались, пока не пришёл другой хан и не вернул им все».

Я тогда надеялся, что мне уезжать не придется.Теперь вспоминаю слова отца .Пять лет уже живу в эмиграции, дай Бог,чтобы не растянулось на семнадцать лет.

— В эмиграцию уезжали уже председателем демократической партии «Эрк». Она сменила движение «Бирлик»?

— Движение осталось, но после моего выхода из него так же поступили и другие известные в Узбекистане литераторым. Сначала думал: все, вернусь к своим стихам. Но не получилось – мы  решили продолжить борьбу. И в феврале 90-го родилась демократическая партия «Эрк» («Воля»). В к тому времени уже был членом Верховного Совета Узбекистана, то есть у меня была  трибуна. 20 июня передал в Президиум Верховного Совета проект «Декларации о независимости Узбекистана», под которым, среди других, подписались сто шестьдесять семь депутатов — коммунистов. Ислам Каримов тогда очень испугался, обьявил перерыв в заседании парламента. Oн в тот момент боялся ссориться с депутатами, потому что президента тогда избирал парламент и рисковать было нельзя. Декларацию мы приняли,  против проголосовали где-то четыре процента депутатов. Но Каримов поменял название Декларации, заменив слово «нeзависимость» на «суверенитет». Глупость полная, формально суверенитет у нас и так был.

Каримов, с одной стороны, боялся Москвы, с другой — не хотел окончательно рассориться с нами, чтобы, если Москва попытается его убрать, опереться на нас как на заступников. Он был готов на все, лишь бы усидеть, сохранить власть. Когда Янаев обьявил о ГКЧП, Каримов летел  из Дели. Прямо с борта самолёта он отправил Янаеву телеграмму с поздравлениями. А прилетев в Ташкент, стал говорить, что в Узбекистане не надо вводить чрезвыйчайное положение, у нас, мол, и так все нормально. То есть, он опять поддерживал союзную власть, но с оглядкой и делал нам сигнал: видите, я республику свою оберегал. При этом все указания хунты немедленно печатали у нас в газетах,а прокурорам на местах разослали приказы выполнять все требования ГКЧП. Каримов и тут схитрил —  распоряжения шли не за его подписью, а премьер-министра Мирсаидова. Наша партия, естественно, заявила о том, что она против ГКЧП и когда все кончилось, Каримов меня позвал: «Нам с вами надо укреплять независимость Узбекистана». 29 августа он провозгласил независимость страны — во второй раз, но зато сам. За что потом и орден получил.

Мне не хочется столько говорить об Исламе Каримове, но поневоле приходится — он первое лицо в политической жизни Узбекистана.

— Тем более что в декабре 1991 года вы были его соперником на выборах. Вы в самом деле рассчитывали на победу?

— Нет, понимал, что в той ситуации мне не выиграть, хотя Каримов опасался меня,   присылал людей, чтобы уговорили меня снять свою кандидатуру. Но я хотел показать, что  выбор может быть, что ничего страшного в этом нет. У нас не было денег на проведение кампании, за сорок дней всего однажды в течении тринадцати минут я говорил по телевидению, где Каримов появлялся ежедневно по многу раз. Мне срывали встречи с избирателями, моих наблюдателей не пускали на избирательные участки. Ничего, говорил я, пусть за меня проголосует всего один процент избирателей, важен урок демократии.

— А сколько проголосовало?

— Когда обьявили предварительные результаты, прозвучала цифра — тридцать три процентa. Человека, который произнес это в эфире, быстро выгнали с радио. На третий раз назвали окончательный «итог»: 12,7 процента, это  после всех подтасовок и фальсификаций, которые особо и не скрывали. Наверное, тогда Каримов окончательно понял, что я для него опасен, что в нормальной ситуации меня не победить и решил со мной покончить.

Для разгрома нашей партии власть воспользовалась январскими выступлениями молодёжи в Ташкенте, когда милиция открыла огонь и погибли двоe ребят. Президент до сих пор не верит, что это не я организовал акции протеста, что молодежь вышла на улицу по собственной инициативе. Так начались преследования, закрыли восемь наших областных газет, цензура душила и нашу  центральную газету, которая была самой популярной в стране: тираж в три-четыре раза больше, чем у официальных.

Какое-то время я ещё надеялся, что смогу нормализовать отношения оппозиции и власти. Около тридцати лучших экономистов республики разработали программу развития (по нашей просьбе) — я предложил её Каримову, пусть использует как свою, лишь бы экономика заработала. Он не захотел. Мы написали два проекта конституции, сказали — давайте, вместе доработаем и примем. Снова отказ.

А в начале 1993 года угроза моего ареста стала реальностью, я вынужден был скрываться. 2 апреля меня все-таки арестовали и несколько дней продержали в подвале МВД. Выпустили только потому, что вступилась международная общественность, — под расписку о невыезде. Фактически я находился под домашним арестом. Друзья дважды предлагали мне бежать, я отказывался. На третий раз они буквально вынудили меня уехать, вывезли из дома. И при весьма странных обстоятельствах. Почти год мой дом круглосуточно был окружён автомобилями с «прослушкой», наружным наблюдением. А в ту ночь все куда-то исчезли, никого не было, ни одной машины. Сейчас я думаю, возможно, мой отьезд был организован при участии властей.

Я перебрался в Турцию, потом туда же выслали  без документов, денег и вещей — мою жену с двумя нашими детьми. Потом партия была фактически запрещена, отобрано помещение, оргтехника, закрыта последняя газета.

Сейчас Узбекистан стал большой тюрьмой. В 1995 году в здешних тюрьмах на каждую койку приходилось по четыре заключенных — люди спали по очереди. В 98-м одна койка приходится уже на восьмерых, в очереди стоят не для того чтобы поспать, а посидеть. Упрятать человека за решётку — самое простое дело. Вы можете дать взятку рядовому милиционеру, несколько сот рублей, с просьбой, например, посадить соседа, которого почему-то невзлюбили и милиционер его посадит на тот срок, который вы «заказали». Тем самым он ещё окажет услугу всем правоохранительным структурам, которые живут за счёт того, что отбирают у своих жертв последние гроши. что уж тут говорить о преследовании оппозиции, подавлении инакомыслия?

— Почему вы уехали именно в Турцию?

— Там у меня были друзья, я ведь много в свое время переводил с турецкого. Меня знали, там была какая-то опора, не финансовая, но моральная. Каримов прислал туркам гневное письмо: вы держите моего врага! Когда он приезжал в Турцию, я вынужден был на неделю уезжать, чтобм не обострять ситуацию. А весной этого года, перед поездкой премьер-министра Турции в Ташкент, меня даже официально депортировали из страны.

— Вы не боитесь, что турки могут вас просто выдать властям Узбекистана? Как выдали других узбекских оппозиционеров Киргизия, Казахстан? Да и ваш приезд в Москву — это же риск! Россия сейчас отдает «врагов» чуть ли не по первому требованию соседних правительств.

— Нет, Турция меня не выдаст, я уверен. Даже моя депортация вызвала большое возмущение в этой стране, протест подписали около двухсот ведущих писателей и общественных деятелей Турции. А в Москву я приехал совершенно легально, не скрываясь. Но и без рекламы, конечно. Хотя друзьям, у которых остановился, звонили из Ташкента и предупредили, что агенты Каримова, которых тут много, проявляет, так сказать, интерес.

И все-таки скажу: я вернусь домой, в Узбекистан. Может, в этом году. В апреле я уже собирался приехать, участвовать в курултае партии. Но в последний момент мне позвонили соратники из Ташкента и сказали: не надо приезжать, тебя наверняка арестуют, а вслед за тобой и многих других, тебе не просто арест грозит — могут убить.

— Значит, «Эрк» продолжает работать?

— Да. В свое время мы выдали пятьдесят четыре тысячи удостоверений членам партии, а официально написали заявления о выходе из нее семнадцать человек. Кто-то сделал это, чтобы избежать ареста, кому-то грозили другие неприятности. Все эти заявления печатали правительственные газеты: смотрите, люди уходят из оппозиции. И сейчас обо мне распространяют слухи. То Каримов заявляет: пока вы здесь работаете, гнете спину на хлопке, Салих там по ресторанам пьянствует (а я несколько лет вообще не пью), то ещё какую-то чушь. Мне кажется, дело еще в том, что информацией его снабжают люди, которые меня ненавидят. Те, кто сочувствует мне, не могут ему ничего сказать, боятся пострадать как «сообщники».

— А разве ситуация в Узбекистане, в том числе и с правами человека, так уж сильно отличается от ситуации в соседних и многих других постсоветских республиках? И, как вы сами говорили, почти везде правят люди той же генерации, что Ислам Каримов, — бывшие партийные боссы, члены политбюро.

— Я его обвиняю  больше других, потому что Узбекистан в нашем регионе имел лучшие шансы быстро встать на ноги, а он эти шансы не использовал. В начале 90-х малый и средний бизнес как-то пытался пробиться, сегодня он практически уничтожен. Из двух тысяч иностранных фирм, которые работали в республике, осталось не более трехсот, остальные ушли. Зато почти узаконена переправка наркотиков через страну. Мафия не просто вышла на свет — ее глава запросто может появиться на людях рядом с министром внутренних дел, выступить по телевидению.

Сегодня в Узбекистане есть два процента безумно богатых людей и девяносто восемь процентов — нищих. Расслоение гораздо более страшное, чем, например, в России, где все-таки формируется средний класс.

— У вас есть своя модель государственности Узбекистана?

— Да. Поэтому я хочу вернуться, чтобы строить это государство.

— Светское или исламское? Турецкая или иранская модель?

— Конечно, светское демократическое государство.

— А вообще «исламский» фактор для вас важен?

— Важен и как для политика, и как для человека. Но я бы сказал не исламский, а религиозный фактор. Точнее, даже не религия, а вера в Бога. Только человек, верующий в Бога, мне кажется, может быть по настоящему честнмм и справедливым. Я не считаю исламскими государства, которые сегодня обьявляют себя таковыми.

— С самого начала вашей политической детяельности вас обвиняли в национализме, в антирусской пропаганде. Тогда русских в Узбекистане было довольно много. За последние годы уехали десятки, если не сотни тысяч. Разве Узбекистан от этого выиграл?

—  Вaжный  вопрос… во время перестройки я писал против советской империи, против русификации и русских. Тогда национализм нужен был как импульс, чтобы помочь народу сохранить свою национальную самобытность. Сегодня, когда мы свободны и независимы, национализм нам не нужен, он мешает и вреден. И сейчас у меня как у политика нет идей национализма. Какое засилье может угрожать независимому Узбекистану восемьдесят процентов населения которого — узбеки?

— Развитие события по таджикскому варианту в Узбекистане возможно?

— Нет, абсолютно. Там есть конкретные силы, которме хотят действовать по известному сценарию. У нас их нет.

— Вм говорили, что надеетесь вернуться в Ташкент уже в этом году. А когда, по-вашему, ситуация в Узбекистане может изменитья принципиально?

— Думаю, это произойдёт в 2000 году: Уйдёт старая генерация политиков, придет новая.

— Вы такой оптимист?

— Да. Не был бы оптимистом — давно бы умер. Меня пытаются пожалеть — не повезло, мол, тебе. Наоборот, отвечаю, повезло. Повезло в том, что я знаю теперь, что такое везение и невезение. Я глубоко сострадаю диктаторам, которые не могут спокойно спать из-за страха покушений на их жизнь, каждую ночь меняют «место расположения», будто они не президенты своих республик, а подпольщики. Живут среди своего народа, как среди народа вражеского. Это — страшное невезение. А везение — когда человек не боится никого и ничего, кроме Бога, может спокойно распластаться и заснуть, сознавая, что он никому не лгал, не изменял, не воровал и не убивал.

Июнь, 1998,
Москва

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *