Руф ДИБЛЕР: МУХАММАД САЛИХ И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ В УЗБЕКИСТАНЕ В 1979-1995 ГОДАХ (ГЛАВА – I (1977-1985 гг.))

Для анализа произведений Салиха период с 1977 по 1985 гг. представляется чрезвычайно важным, поскольку он является базой для дальнейшего сопоставления его с последующими периодами.

Данный период длился до начала объявленной М. Горбачевым гласности и перестройки. Разумеется, в Узбекистане, во время этого периода такие проблемы, как обмеление и высыхание Аральского моря, дефицит питьевой воды, ухудшение здоровья населения, безработица и высокие темпы роста населения, существовали. Однако, из-за усиливающегося давления Москвы, требующей безусловного выполнения нарастающих ежегодно планов поставки хлопка, какой-либо конструктивной деятельности от узбекских властей по предотвращению нарастающих бедствий, ждать не приходилось, поскольку местные власти, небезосновательно, остерегались гнева всесильного Центра. В соответствии с этим и пресса, и отдельные граждане республики не отваживались открыто протестовать или высказывать свое недовольство по поводу сложившейся реальности. Это был период полного произвола и бдительного контроля Москвы за всем, что происходило на периферии.

В своих произведениях этого периода, Салих, используя фигуры иносказания и символов, высказывал свои суждения по поводу отчаянного положения народа. В этот период тематика его выступлений была ориентирована на три основные темы.

Первую тему можно проиллюстрировать циклом публицистических статей, объединенных циклом под названием «Письма к моему младшему брату» [2] (1979), которая прозвучала криком души, призывом к своему народу – узбекам не следовать слепо советской идеологии, а думать самостоятельно.

Вторая тема этого периода прослеживается в содержании эссе, состоящего из трех частей о статуях: «Заблудившиеся памятники» (1979), «Те, кто остаются одни» и «Встреча» выражают протест против российского присутствия в Узбекистане – оплот неограниченной власти и неусыпного контроля над узбекским народом.

В своих эссе Салих изображает русских колонизаторов жестокими, упрямыми, лживыми и даже немного глупыми.

И последняя тема первого периода, повторяющаяся рефреном на протяжении всего творчества Салиха – важность, высокая духовная значимость узбекского языка.

Тема языка представлена двумя стихотворениями Салиха: «На чужой земле» и «Говори на тюркском»[3]. Первое стихотворение было написано автором в 1982 году и «лежала в столе» до 1986 года. Вторая – в 1981 году, а опубликована в 1990. Даты публикаций говорят о неоднозначном для политического климата того времени характере произведений и постепенное развитие свободы слова в обществе. Интересно отметить, что дата издания стихотворения «На чужой земле» (1986 г.) совпадает со временем, когда в Узбекистане усилились требования конституционно определить узбекский язык в качестве государственного языка республики. Остается только гадать – по каким соображениям власти Узбекистана задерживали издание «Говори по тюркски», которая вышла в свет уже после принятия закона о статусе узбекского языка и за год до провозглашения Узбекистаном государственной независимости.

Как уже говорилось выше, первый цикл публицистических статей Салиха, анализируемый нами в начальном периоде его творчества начинается с цикла статей «Письмо к младшему брату». В этом цикле находит свое выражение громкий призыв к своему народу избавиться от колониального сознания – осознавать окружающую жизнь под углом зрения своих собственных позиций и интересов. Работа предваряет серию коротких эссе и публицистических статей под общим заголовком «Неспящий глаз страдания».

Этим циклом начинается период творчества Салиха с 1977 по 1985 годы – основным тезисом которого выступает мысль о пробуждении сознания узбеков, стремление привнести в его содержание понимание того, что все бедствия, обрушившиеся на народ, проистекают от действий центрального правительства и недопустимой пассивности самого народа. Для того, чтобы избавиться от нищеты и унижений, необходимо вернуть утраченное достоинство родного языка, осознать его глубину и богатство, а не следовать покорно курсу, навязанному московскими властями.

Сюжет «Письма…» – назидание своему младшему брату о важности и значении чтения для духовного становления. Обращаясь к брату, автор рассказывает ему о мальчике времен последней войны, который учился грамоте, читая солдатские письма, приходившие с фронта. Родители мальчика не в состоянии приобрести книги и он читает все, что только удается ему прочесть. Именно поэтому, его «главной библиотекой» становятся письма, приходящие с войны: «белые» – от тех, кто сумел выжить, «черные» – сообщения о гибели солдат – земляков.

В тех немногих книгах, что достаются мальчику, особое его внимание занимает иллюстрации. Он открывает для себя, что в них заложено специфическое указание, некая «инструкция», которой следует неукоснительно следовать всем узбекам, поскольку в них заложен определенный способ видения вещей и событий, не дающий возможности для иных, не обозначенных рисунком отклонений, диктуемых фантазией читателя.

«Каждая иллюстрация в книге создает препятствие для его воображения. Если ребенок нарисовал в своем представлении тот или иной образ героя, то иллюстрация, жестко опровергает его, говоря: «Нет! На самом деле он не такой! Вот как он выглядит: взгляни!». Столь явное и потому нетерпимое неприятие собственного воображения, противостоящим ему изображением в книге, заставляет ребенка уничтожить его. В этом поступке находит свое выражение стихийный протест против всего того, что навязывается извне, подавляет самостоятельное стремление ребенка формировать свое собственное понимание текста.

Рассказ заканчивается тем, что однажды, поздней ночью, мальчик засыпает над книгой. Его меховая шапка, лежащая у печи, загорается и в результате возникает пожар, от которого сгорает почти все, что есть в доме. После этого случая, родители мальчика запрещают ему читать по вечерам, а книга исчезает. Остается неизвестным: то ли ее уничтожил огонь, то ли родители.

В заключении истории автор утверждает, что читая книгу, ни в коем случае нельзя дремать, ибо задремав, можно навлечь на дом опасность. Говоря иначе, чтение подразумевает сосредоточенность и внимание, поскольку усталость – (6)[4] порождает вялость, безразличие и приводит ко сну. Утверждая это, Салих делает вывод, что узбеки, устав читать и самостоятельно судить о прочитанном и полагаясь больше на иллюстрации – декреты, и директивы,  умело навязанные компартийной властью, уснули и, как следствие, утратили самостоятельный контроль над происходящим в их жизни. До того, как они смогут самостоятельно судить о своей судьбе, вспыхнет огонь и книги будут уничтожены пожаром.

Последний совет, который дает автор своему брату, состоит в том, что не книги без иллюстраций, а книги без идей усыпляют сознание читателя. «Твои учителя говорят тебе, что читать книги с вредной идеологией нельзя. Я же говорю: не читай книг, не содержащих идей» (6).

Следующей темой исследуемого периода в творчестве Салиха, логично следующей из предыдущей, становится эссе «Заблудившиеся памятники» (1979). В этом эссе дается наглядное описание идеологического присутствия России. Автор отмечает невежество русских, их безразличие к той земле, в которую они пришли, неосведомленность по отношению к ее истории и культуре. Эта тема вошла в содержание трех фрагментов, составляющих эссе, о памятниках русским писателям, воздвигнутым в центре Ташкента.

В первом фрагменте эссе Салих сравнивает памятники с людьми, стоящими в очередь за хлебом. Эти молчаливые фигуры «словно держат в руках свои собственные сердца» (66). Никому из стоящих в длинной очереди, ни старикам, ветеранам и героям войны и труда, ни религиозным лидерам не позволено брать хлеб без очереди, как это происходит в действительности. Потому что в очереди стоят не живые люди, а статуи. К тому же они, пришедшие на эту землю с чужбины, не знакомы друг другу. Салих пишет: «Действительно, многие наши скульптурные памятники не знают: где и по какой причине они здесь оказались, зачем они сюда пришли. Кто-то притащил их и поставил в какой-то аллее или посредине какой-нибудь площади, словно пообещав: «постойте здесь минутку, а я скоро вернусь», а потом исчезает, чтобы больше никогда не возвратиться.

Стоя в одиночестве на чуждой для них земле, они смотрят на другие памятники, силясь вспомнить, где они встречались раньше…».

В следующем эпизоде Салих проводит различие между скульптурными памятниками, стоящими вместе вряд и памятниками, стоящими на персонально отведенных для них площадях и скверах. По этому поводу он, не без иронии, пишет: «счастливые памятники стоят сами по себе в глубине аллеи», – перефразируя при этом известный афоризм о том, что «великий человек – это всегда одинокий человек», который оказывается применим для подобной статуи (67).

Как правило, такие памятники стоят, держа в руках раскрытую книгу, как бы углубившись в чтение, чтобы скоротать время долгого ожидания перед возвращением на родину.

Во второй части эссе, несущем название «Те, кто стоят одни» – Салих пишет: «Поклонник Байрона проходя мимо памятника Пушкину может воскликнуть: «Почему здесь стоит Пушкин, а не Байрон?» Вы хотите ответить ему мгновенно, но не получается, потому что вы сами не знаете, почему здесь стоит именно Пушкин, а не другой. Но, через некоторое время, вы находите ответ: «Пушкин стоит здесь потому, что любил Узбекистан».

Салих саркастически восклицает: «Да знаете ли вы (истинную) причину дуэли между Пушкиным и Дантесом! Причиной был Узбекистан!».

В последующем, Салих развивает тему: «Плакучие ивы, окружающие памятник великому поэту, тихо поют ему песню. Обычно, восточный человек, слушая песню, начинает невольно покачивать головой в такт музыке. Однако скульптуры этого делать не могут. Особенно скульптура Пушкина. Европеец, в отличие от восточного человека присоединяется музыке не покачиванием головой, а притоптыванием ногой.

Если вы, проходя мимо памятника Пушкину, присмотритесь, то вы увидите, как тихо притоптывает поэт, проникаясь всем своим непроницаемым бронзовым телом к музыке, незнакомого ему восточного народа…

Чуть дальше, на другой площади, стоит другой великий человек, – пишет далее Салих, имея ввиду памятник Максиму Горькому – Проходя мимо этого памятника, знайте, что пролетарский писатель, любящий простых людей, непременно обрадуется вам. И с этой уверенностью вы обращаетесь к нему:

– Какой ветер занес вас сюда, дорогой Алексей Максимович!

Но писатель не обернется к вам, потому что не может повернуть шею. Поскольку, шеи у памятников (из бронзы) слишком толсты и жестки. Чтобы их повернуть (свернуть), нужно, по крайней мере, сто лет.

И вообще, ваш вопрос крайне наивен,  обычные ветры могут «подхватить» и «занести» нас с вами – простых людей, но они не в силах сдвинуть эти тяжелые памятники. Чтобы их сдвинуть, нужны не ветры, а ураганы социальных перемен. Например, ураган революции, который способен перенести эти памятники на такие далекие земли, как, скажем, на центральные улицы Ташкента…».

В последней части анализируемого эссе, Салих рассуждает о прообразах скульптурных памятников и их пластическом воплощении. Пародируя над искусствоведческими штампами апологетов социалистического реализма, он пишет: «если скульптор (политически) дальновиден, то и его образ – стоящий на пьедестале памятник – также непременно вглядывается вдаль. Если скульптор – человек энергичный, то и созданное им произведение будет изображать порыв. К примеру, пролетарский писатель Максим Горький, в соответствии с требованиями теории соцреализма, изображается автором «в энергичном порыве».

Следует однако опасаться того, что если этот порыв искренен, то Горький когда-нибудь спрыгнет со своего пьедестала и придет к Пушкину. Возможно, тогда, познакомившись и пообщавшись друг с другом, они осознают, что не по собственной воле оба оказались вдали от родины, на чужбине.

Тогда Пушкин скажет Горькому: «Боже, как я счастлив, что встретился с вами. Но будьте столь любезны, скажите, где я?». А Горький ответит: «Честно признаться, мы не в России – вы в той же стране, что и я»  (69).

Оба классика безутешно тоскуют по своей родине и не знают, когда смогут туда вернуться. Пушкин вздыхает: «Я соскучился по березам…». Горькому хочется рассказать новому другу в ответ, что его тоска связана не только с березами, но и с великой рекой Волгой, с Нижним Новгородом, но еще более – с дорогим другом – Владимиром Ильичем Лениным, однако твердость принципов соцреализма не позволяет ему впадать в слюнтявый сентиментализм. Пушкин продолжает сокрушаться и уговаривает Горького вернуться в Россию,  в Москву. Однако, по дороге, Горький обнаруживает, что забыл свою трость. Пушкин утешает его, что приехав в Россию, они позвонят в тот город, где они забыли трость. Но Горький в отчаянии восклицает: «Хорошо, позвоним, но куда мы позвоним, если мы не знаем название города, где мы все это время были?» (80).

В конце эссе, автор обращается к создателям статуй с предостережением, что «в один прекрасный день их произведения могут сойти со своих пьедесталов и отправятся туда, куда гладят их глаза» (70). Салих саркастически завершает: «Тогда, мы, поклонники великих личностей, откроем музей для забытой, знаменитой палки вождя соцреализма».

Стержневой темой анализируемого нами цикла является мысль о том, что великий человек всегда одинок. Он учится у жизни, думает и поступает только сообразно своим целям. Одинокие люди и одинокие памятники, в отличие от тех, кто стоит «вряд» не зная того, где, на какой земле они стоят, велики. Хотя здесь применима и другое прочтение темы – возможно, говоря об одиноко стоящей статуе, автор говорит о себе. Подобное прочтение имеет свой резон: ведь Салих никогда не стоял в стороне от политической жизни своего народа, пытался активно воздействовать на нее как политический лидер.

Далее. В анализируемом эссе, статуя стоит с раскрытой книгой, а не с сердцем в руках. Отсюда следует, что вместо того, чтобы демонстрировать свою уязвимость и неприкаянность, как выстроенные вряд памятники «с сердцем в руках», одинокий поэт-памятник держит в руках книгу, содержащую знания о жизни, пытаясь постичь ее глубинный смысл.

Салих пишет, что «стоящие вряд статуи не только не знают место, где они стоят, но и соседей – памятников, которые тоже не мигая смотрят на них». Эти соседи-памятники могут быть славянами или узбеками, что не имеет принципиального значения, все они потерянные люди (памятники). Они пытаются вспомнить друг друга хотя бы для того, чтобы узнать что общего имеют они между собой, чтобы стоять вместе. Они не понимают и культуру, где люди в такт музыки никогда «не притоптывают ногой».

Образами этих памятников Салих выражает свое отношение к присутствию России в Центральной Азии. Но к фигуре Пушкина он относится не однозначно: памятник стоит отдельно от тех, кто стоит «вряд», тем самым Пушкин признается как великий поэт.

В части «Встреча» автор идет еще дальше в своем неприятии всего того, что насильно привнесено на его родину.  «Возвращение» Пушкина и Горького в Москву символизирует возвращение всех русских на свою родину. Он выражает надежду, что так и произойдет в один прекрасный день.

В эпизоде, где Горький обнаруживает, что забыл на чужбине свою трость, Салих предлагает открыть в Ташкенте мемориальный музей, экспозицию которого будет составлять одна единственная палка. В этих мыслях содержится не только горький сарказм по поводу колониализма, но и надежда на то, что когда-нибудь, в будущем, узбекам удастся заключить советский режим в маленькую музейную экспозицию.

По Салиху, русские, живущие на узбекской земле, не хотят позитивных изменений, могущих облегчить жизнь коренного населения. В эссе «Те, кто стоят одни» Салих дает жесткие, безапелляционные оценки русским, как нации упрямой, не желающей изменить что-либо, ни в себе, ни на земле, куда они пришли. Словно толстая, неповоротливая шея их кумиров-памятников, они не повернут головы в направлении реальности, пока их не заставит сделать этого буря – социальные потрясения, революция.

Предчувствия Салиха исполнились всего лишь спустя несколько лет после написания эссе. Дошедшие до Центральной Азии радикальные изменения, принесенные гласностью и перестройкой, заставили толстую и грубую шею советской империи повернуться в строну реальной жизни, а революционное крушение Советского Союза завершило длительный период колониальной истории Центральной Азии.

Завершающая тема произведений Салиха начального периода, посвящена родному языку, его значению для развития нации и ее культуры. С особой остротой и с отчетливой програмностью эта тема прозвучала в двух стихотворениях этого периода. Хотя стихотворение «На чужбине», написанное в 1981 (опубликован в 1986), он прямо не обозначает эту проблему. Однако, она звучит в подтексте:

Я здороваюсь по утрам на чужом языке.
Приглашают меня на завтрак на чужом языке.
Словно слепца по улицам города ведут меня
три-четыре слова чужого языка
Они показывают мне звезду на чужом языке
На заре они будят меня на чужом языке
В этом большом городе.
Я не боюсь потерять свой язык, а боюсь забыть
Те три или четыре слова чужого языка.
А моя родина – только сон.
Только во сне я говорю на своем языке.

Экспрессивное название стихотворения «Ozga elda» – «На чужбине» соответствует энергичным, страстным идеям, вложенным в него автором. Хлесткими поэтическими метафорами, Салих выражает негодование тому, что он вынужден говорить на чужом для себя языке. Язык, на котором говорят сегодня улицы его родного города, чужд ему по рождению. Живя на своей родине, он остро чувствует отсутствие родины, а родина является ему только во сне. Однако, разговоры на родном языке в снах, могут стать когда-нибудь явью, поскольку родной язык не умер – он живет во внутреннем мире поэта в ожидании того часа, когда он сможет вырваться наружу – на улицы, освобожденные от колониального присутствия.

Стихотворение «Говорите на тюркском», написанное Салихом в 1982 году (опубликовано в 1985), посвящено парадоксу говорения на узбекском языке и тому, как родной язык должен быть использован, при выражении разных чувств. Поэт настойчиво напоминает: каким бы ни было настроение, необходимо говорить на родном тюркском языке:

На тюркском говорить легко,
На тюркском говорить не так уж легко.
На этом языке говорить очень сладко,
Хотя и горько на нем говорить.
Если у вас веселое настроение,
Если вы поднялись с постели с правого бока,
Если день оказался удачным,
Если ваша вера в будущее светла –
Говорите на тюркском!

Если вы любите кого-то
И эта любовь переполняет ваше сердце –
Говорите на тюркском!

Если же вы ненавидите кого-то,
Если ваша ненависть готова прорваться наружу –
Говорите на тюркском… (121).

Оба стихотворения, хотя и выражают его страстное желание сохранить употребление языка во всех жизненных сферах, все же не столь категоричны и требовательны, какими станут в более поздние периоды творчества поэта.

Перечисленные в данной главе исследования произведения Салиха точно отражают политическую ситуацию в Узбекистане второй половины 70-х – первой половины 80-х годов, характеризуемую жестким идеологическим контролем московских властей. Вполне закономерным, поэтому представляется тот факт, что ни одно из анализируемых нами произведений не было опубликовано вовремя, а ожидало ослабление идеологического влияния Центра.

В своих произведениях Салих высказывал открытое неприятие колониального присутствия России на своей родине. Он настойчиво призывает свой народ проснуться и прозреть, чтобы самостоятельно думать о том, что происходит на родной земле. Конечно, в условиях закрытого общества и политической незрелостью узбекского социума, он не мог высказывать свои мысли со всей прямотой, как стал позволять себе делать это позже. В силу этих причин для поэзии и публицистики Салиха раннего периода характерен струящийся, цветистый язык, обильное использование метафор и иносказаний. Эти стилистические приемы были необходимы поэту для того, чтобы его идеи, заложенные в стихах, прошли в печать.

С 1986 года и в последующие годы, как будет показано далее, его стиль приобретет большую открытость, равно как и политическая ситуация в Узбекистане первых лет перестройки и гласности.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *